Рай для Холостяков и Ад для Девиц

Маячок

Sun, 12 Jul 2009 20:20:01 GMT

На первом курсе университета, зимой, у меня незаметно появилась довольно нелепая привычка, просуществовавшая чуть больше полугода.
Практически ежевечерне, около восьми тридцати (иногда, девяти), я выходила из дома, спускалась в метро и ехала почти в другой конец города (вернее, его центральной части), чтобы... покурить. У выхода из метро стояла палатка с хот-догами и дешевым растворимым кофе. Каждый вечер я ехала к этой палатке, чтобы стоять позади нее, лицом к металлической сетке, за которой - железнодорожные пути и остановка электричек, и смотреть в темноте на проходящие мимо поезда, пить кофе из пластикового стаканчика и курить. Всегда две сигареты и один стакан кофе. Иногда я считала вагоны товарных составов, просто так. Допив кофе, я спускалась в метро и возвращалась домой. Дома меня ожидала бессонница и ночные бдения за чтением или письмом.
Порой я раздумывала над смыслом этих ритуальных, повторяющихся изо дня в день действий. При всей нелепости у той привычки все-таки был смысл. Она была чем-то навроде маячка, служащего для ориентации во времени собственного существования и определения (в смысле обнаружения) себя в нем.
Слово "маячок" досталось мне из наркоманского словаря моих приятелей-психонавтов, в память о совместном DXM-овом путешествии. Один из приятелей, выполнявший тогда роль проводника, периодически ставил эти самые маячки, во-первых, для того чтобы остальные не заблудились в потоке быстро сменяющих друг друга галлюцинаций и состояний, во-вторых, чтобы по завершении диссоциативного опыта суметь хотя бы что-то о нем вспомнить. Неожиданно он громко произносил: "Так, маячок!" и связывал ситуацию или момент с каким-то определенным предметом или сообщением.
Нечто подобное я теперь могу сказать о своей привычке зимы 2001 года. Она была маячком, нулевой точкой в системе координат, относительно которой структурировалось и отмерялось время. На этом маячке собиралось мое расхристанное "я": не находя себя в повседневности, я находила себя в существовании этой случайно сложившейся привычки. Нулевая точка, в которой подтверждалась печальная истина одиночества.

Прямо как в стихотворении Введенского "Больной который стал волной": "пять лет продолжается вечер".

(Не)случайный коллаж

Sat, 11 Jul 2009 01:57:36 GMT

Итак, мы приступаем. Оставим в покое решимость, вдохновение и порывы. Это первое. Будем странными, робкими и неумелыми.

Прежде чем начать, я долго раздумывал. И долго молчал.

Прежде, чем перестать раздумывать, я долго раздумывал.

Молчание стало казаться обязывающим. Должно же быть основание!
Молчал, удаляясь.

Но я удалялся не туда, откуда хотел бы приблизиться.

И я молчал, раздумывая. Я размышлял о некоторых обязательствах перед чужими стенами, глазами и пальцами. Чем дольше длишь молчание, тем серьезнее относишься к слову, звуку или букве, которыми прервешь его.

Я с каждым днем все серьезнее. Боюсь, что не хватит дней.

Дней не хватало. Тут-то я действительно испугался и закричал. А-О-У-Ы-Е! Вибрация. А-О-У-Ы-Е! Вибрация раскачала мое и без того неустойчивое равновесие. Пришлось окаменеть от удивления, чтобы окончательно не подскользнуться и не упасть.

Осторожнее! не упадите в кровь! Красное на фоне белого - это было бы слишком красиво.

Я увидел прекрасно небрежную Мадлон и удивился от восхищения. Слишком красиво. И перестал раздумывать.
Мадлон листала Неизбранное в мягком переплете зеленых запятых.
- Мадлон, Вы ищете сюжет в стихах и поэзию в прозе. Непоследовательность к лицу Вашим стараниям - она делает их девичьими!

Так завершилось мое молчание и ... осталась лень.

Вот из каких элементов состоит мой писательский процесс: 1. Преодолеваю лень. 2. Продолжаю преодолевать лень. 3. То же. 4. Она преодолевает меня...
_____________________________________________________________________

Курсивом - цитаты из книги "Неизданные произведения Владимира Казакова" (М.: Гилея, 2003)
Среди прочего необнаруженного в поисковиках рунета на запрос "Казаков Владимир Васильевич" нашелся вот такой вот странный сайт: http://www.13.ru/house.html

Москвавилон

Thu, 18 Dec 2008 10:54:47 GMT

Каждый из нас доказывает другому, что может быть один. И не один из нас не может объснить, зачем он это делает. Одиночеству к лицу зима, такая, как эта, со смерзшимися хлопьями пыли и бесконечным ожиданием снега. Одиночеству и зиме к лицу огни большого города, такого, как этот, где в витринах отражаются тайные желания и детские страхи потерявшегося человека. Пустота внутри перетекает в пустоту снаружи. Человек путает себя с городом и называет себя его именем. Человек смотрит на свое отражение в витрине и видит рыбину с выпуклым взглядом и широко открытым ртом. Город испытывает жалость и отворачивается. А человек остается идти.
______________________
, где один к одному одинок

Dcnhtxf

Tue, 09 Dec 2008 15:22:18 GMT

Выходи на двор. Выходи под дождь. Выправляй паруса. Полетим, китобой! Поплывем. На три года. Туда, где ад для девиц и рай для холостяков. Не дрейфь, китобой! Смельчакам умирать не страшно, разбиваться - не грешно. Не люби ее, китобой. Не помни. Держи курс на Юг. За окном льет дождь. Настоящий декабрьский дождь. Тебе, китобой, куда? В окно, да сразу по небу. Не зови ее, китобой. Пусть ревет. Дура-девка, настоящая дура. И когда умрешь, то дождется. И придет целовать тебе белый холодный лоб. А после - станет тебя догонять, будто призрака, будто чудовище какое морское. Поплывет, китобой, за тобой на три года. Чтобы разбиться. У души только одно движение - бег. У души только один ход - погоня. Догоняй, китобой! Спеши, разлюбезный снов и духов ловец!

Гранатовый цвет

Mon, 24 Nov 2008 10:54:24 GMT

Динь-дон! Динь-дон! Вот он! Первый снег, пушистыми одуванчиковыми зонтиками, вибрирует, дрожит, кружится. Даша смотрит на него в окошко и не может уснуть. Большое окно странного старого дома, когда-то доходного, отражается на потолке пряжей из длинных шерстяных нитей. Ночью все кошки черны. Ночью все иначе. Меняются очертания предметов, меняется их наполнение. Даша смотрит, как снег застывает причудливыми узорами на крышах машин, и пьет ромашковый чай. Эх, был бы ежик, можно было бы с можжевеловыми веточками. Авось и уснула бы... Так Даша учится мечтать.
А за стенкой раздается рычащий бас Аллы, хозяйки комнаты. Это она воюет с дочкой-дракошей, укладывая непоседу спать. Даже здесь, в своей комнате, даже с закрытыми глазами, Даша видит, как дракоша кривляется, поводит левой бровью, пыхтит и плюется.
По ночам Даша учится ходить тихо. Ночью все кошки черны и ступают мягко, будто по вате. А снег скрипит. И полнятся окресности чудесными существами, невиданными зверями.
Даша выйдет в ночь к Патриаршим, да купит бутылку массандровского портвейна. И пойдет кружить вдоль пруда, переулков и улочек. Пушистые снежные зонтики сменятся колючими плетями дождя. Вот он, капризный ноябрь, дерзкий, ожесточенный. Ночью переулки Москвы пусты и тихи. Их покойное медлительное ожидание утра нарушают только светящиеся глаза машин. Жизнь, наверное, дышит, вскипает, но все больше по кабакам, по клубам. А на улице пусто. Даша слушает Patti Smith и танцует, то и дело прикладываясь к бутылке портвейна, отфыркиваясь от холодных дождевых капель. Под ногами водяное месиво снега и грязи. Тепло ли тебе, девица?
Здесь, в Гранатовом переулке, стоит памятник Блоку. Здесь полтора года назад они встретили сумасшедшую старушку, рассказывавшую про Уго Чавеса и Жириновского, а еще про общественный туалет на Большой Никитской. Был сентябрь, по-летнему жаркий, иссушающий. Они пили здесь пиво и глядели на стайку воробьев. И бабушка рассказывала им, что воробьев надобно оберегать, мол, совсем они в последние годы из-за наглых голубей повывелись, не то что раньше. Да, были времена...
С того времени многое повывелось, и не по голубиной вине вовсе. Многое успело родиться, пожить и состариться. Теперь вот умирает. Даша танцует под хриплые лязгающие звуки голоса Patti Smith и будто бы по костям, по своим же, родным. И летит птичьей почтой письмо в ее родной город, где катается на коньках девочка с кудрями, пахнущими солнцем.

Друг мой, пока у нас есть деньги на портвейн и сигареты, мы будем живы! И будем танцевать.

Tue, 11 Nov 2008 08:44:36 GMT

Спустя полгода я возвращаюсь в ЖЖ.

суета фланера

Sun, 09 Mar 2008 15:46:54 GMT

не выйти в город невозможно - что-то подгоняет, хватает за шиворот, гонит на улицу.
но как же тяжело заставить себя сделать решающий шаг и переступить порог квартиры!
фланер весь нацелен на этот шаг. он весь, всецело - этот решающий выход, движение, бесконечно проворачивающееся вокруг своей оси, несущееся по кругу. фланер бесконечно откладывает момент выхода. вот он уже в сотый раз меняет свой туалет, подбирая костюм, подходящий к шарфу или перчаткам. все до мельчайшей детали. а спинной мозг отзывается непрекращающимся "только не, только не"...

так и получается, что Москву я обычно вижу смеркающуюся

Sun, 09 Mar 2008 01:49:12 GMT

- Послушайте, Рюрик, зачем, в самом деле, вы просиживаете здесь ночи? Ведь вам вредно...
- Вредно.
- И томительно...
- Томительно.
- Так зачем же сидите?
Он поднял глаза. В их водянистой голубизне мелькнуло что-то тяжелое, "сумасшедшинка" какая-то...
- Зачем сижу... Видите ли... В обыденной жизни я изнемогаю от сознания собственной нереальности. А здесь, в этой обстановке, призрачной, нелепой, я не чувствую этого... Я призрак, и кругом призраки... И мне хорошо.
_________________________
о Рюрике Ивневе в Петербургских зимах Г. Иванова ("здесь" - это Бродячая собака)

moby dick

Mon, 03 Mar 2008 04:04:11 GMT

весна возвращает невыразимую печаль тишины лилово-бархатных рассветов. я замираю резким профилем на стынущем стекле и мечтаю о китах. и среди них, проплывающим над крышами еще сонного города, мне видится белый кит. и одноногий Ахав, летящий на своем Пекоде вслед этой жгущей глаза белизне...

с опозданием

Sat, 16 Feb 2008 18:36:37 GMT

Рене Магритт "Любовники"

существованье без рубежа (c)

Mon, 04 Feb 2008 21:09:15 GMT

Каждому из нас своя память и свои камни. Тебе – насекомые в янтаре и пасьянс из созвездий. Мне – вереница камней, мертвым грузом, печатью первородного греха волочащихся за спиною. Если закрыть глаза, мы увидим одно и то же – сизые волны ледяных вод Балтийского океана, и облака.
Там будет ветрено, пожалуй, слишком сыро и холодно. Там мы потеряем язык. Слишком скоро мы начнем изъясняться короткими звуками, из которых еще чуть позже выпадут гласные. Отшелушивая слой за слоем, сбрасывая кожу, мы будем косноязычно обращаться друг к другу харкающими согласными. Мы попытаемся научиться производить согласные лёгкими, выдыхая пульсирующее первобытное "Х" - творящую, дышащую квинтэссенцию Единого Бога. По собственной воле и по принуждению холодной северной стихии мы будем возвращаться назад, в непережитое, незавоеванное прошлое цивилизации, превращаясь в первобытных дикарей.
Смерть бела и гладка. Здесь у смерти отсутствует пористость - ни зазубрин тебе, ни отметин - а потому здесь в нее (смерть) невозможно проникнуть, за нее невозможно зацепиться. На берегу, пожираемые песком, но не подвластные ни времени, ни предопределяющей жестокости жизни, нас встретят высохший остов тюленя и отполированная водой тень птицы. По берегам Балтики бродят призраки и завороженные дикари в поисках своих мертвецов. На песке нет ни червоточины, ни разложения, нет отвращения, нет величия, нет сожаления. Белая бесслезная пустыня.
И мы молча смотрели на смерть, и не могли отвести взгляд, высвобождаясь, выпрямляясь, возвращаясь к первобытной непрерывности. И даже после, узнав, что в это же время на другой стороне Балтики покидал свое человеческое бремя Ингмар-гнев Божий, мы не испытывали ни сожаления, ни скорби, а только видели, как кости его полируют пенящиеся воды Балтики, вытачивая себе из них камни.
Балтийский океан возвращал нам дикость детства, с его непрерывностью, с его бесконечностью, с его прочностью. Мы вспомнили безвременье детства. Все события, встречи, переживания – всё в детстве дано нам сразу, одномоментно. В детстве нет границы, потому что нет времени. В детстве нет смерти, как окончания или предела. До тех пор пока с легкой руки наших старших сородичей мы не переживем опыт смерти как разрыва, она включена или даже поглощена непрерывностью и эгоизмом детства, выражающегося в краткой формуле "всё для меня" или "всё моё".
Ребенок – дикарь, обеими ногами прочно стоящий на плоской земле, где время вытянуто и приобретает характеристики пространства, где можно с легкостью протянуть руку во вчера или в завтра, где случившееся три года назад ничуть не давнее произошедшего сегодня. Ребенок безраздельно властвует на этой твердой почве своего безграничного королевства. Пространство его владений не имеет ни начала, ни конца – оно исчерпывающе. Я – это весь мир, составленный из моего о нем представления. Я – дитя-дикарь – даже не был, а есть от начала и отныне всегда… Со мной начинается мир, с меня начинается мир. Маленький Бог, коллекционирующий образы, лица, впечатления. Они лежат вокруг него, вплавленные в янтарь, и он обладает ими всеми сразу. Детская память не ретроспективна – она кинематографична. Ребенку не нужно отвоевывать, заново присваивать прошлое. Оно уже дано ему как настоящее. И вот, ты раскладываешь пасьянс имен, адресов, телефонов: Вика, Володя, Артем… Они всегда с тобой, до тех пор пока нет черты. Черту прочерчивает социальное переживание смерти, вытесняющее ее за рамки мира, тем самым полагающее ему границы и вводящее измерение времени.
Другой опасен – умирающий другой разрушителен. Ребенок – всегда зритель какого-то невероятного действа. И до каждого черно-белого кадра этого фильма можно дотянуться, можно заставить его замереть, можно проиграть заново в воображении, продолжая всё еще мой мир. Смерть – это граница, от которой отсчитывается то, что до и после. И переживая этот опыт, ты больше не можешь избавиться от смутного предчувствия, что будет после, когда уже не будет тебя самого. Так, ребенок теряет власть - падение Империи, прощание с детством.
А дальше? Дальше все зависит от того, сможешь ли ты пережить, переработать этот опыт, сможешь ли ты вернуть смерть в свое непрерывное настоящее, отказав ей в возможности полагания конца. Тебе удалось. И вот, по ночам я слышу, как ты говоришь с мертвецами: они продолжают жить в твоем черно-белом кино, и ты всегда можешь их окликнуть, тронуть за руку, попросить, простить… Тебе удалось не исключить смерть, а включить ее в свой мир, вернув ему его бесконечность. Потому-то временами мне кажется, что тебе, как и всякому ребенку, неведом страх.
Меня научили проводить границы – скорбное осознание недосягаемости того, что за пределами. Мои мертвецы не услышат ни моих стенаний, ни моего смеха, ни моего молчания. Не сумев пережить смерть другого, я всегда буду нести бремя вины за несказанное и несделанное. Я вынуждена вспоминать, силясь оживить застывшие каменные картины и лица прошлого. Мне некого окликнуть, и некому освободить меня от вереницы камней за спиной.

Четыре дикаря стоят на берегу холодного Балтийского океана. Среди мычащего воя ветра они смотрят на высохший остов тюленя. Сейчас я не знаю, о чем ты думаешь. Я же молча возвращаю себе смерть, а вместе с ней и мой мир. Только теперь этот мир может существовать без меня…

из эссе ИБ об Одене

Mon, 04 Feb 2008 20:44:34 GMT

эта любовь перерастает свой предмет

All beauty must die (c)

Thu, 17 Jan 2008 13:14:53 GMT

нам было тогда лет по восемнадцать или девятнадцать. мы вырывали друг у друга из рук сумрачную книжицу Кейва в не менее сумрачном переплете и взахлеб, давясь, читали. пожалуй, большая часть из нас испытывала к этой книге отвращение. описываемое в ней казалось мерзким, скользким, дурно пахнущим и, тем не менее, невыносимо притягательным. речь шла не о пыльном прахе, а об объемной, гниющей, разлагающейся плоти. плоть эта становилась влажно мягкой, разбухала, чтобы затем от одного только прикосновения превратиться в густую, вязкую грязь.
мы бросались во взрослую - как нам тогда казалось - жизнь и пытались познать ее с конца: мы много пили и еще больше рыдали на плече друг у друга; мы терзали собственные тела и души, оставляя ножевые отметины на руках и с внутренней стороны сердца. от этого нас часто тошнило. холодные парадные со сладковатым запахом испражнений, кровь и блевотина, окутанные сигаретным сумраком. и все это казалось нам по-своему романтичным. мы же превращались в глазах друг друга в эдаких героев-трагиков, отчаянно воюющих с собственной жизнью.
это было давно. мы почти забыли друг друга. и теперь, если что-то напоминает нам об этих временах, когда мы случайно встречаемся взглядами в городской толпе, каждый из нас старается стереть из памяти эти воспоминания, как нечто постыдное и мерзкое.
мне, думаю, удалось принять это юношеское стремление разбиться. по крайней мере, оно не вызывает у меня отвращения или изжоги, хотя и романтического ореола вокруг него я больше не вижу. может быть, поэтому я единственная из нас, чей "роман" с Ником Кейвом продолжается.
от его книги "И узре ослица Ангела Божия" у меня осталось только смутное впечатление: черное воронье крыло и монолог изувера. только теперь вместо колышущегося желеобразного болотистого фона я представляю себе, скорее, вот это:

а монолог изувера не вызвает больше отвращения или возмущения. он ведь все время о любви, балладами...

"бархатному" андеграунду города П. и не только посвящается

Wed, 09 Jan 2008 20:19:01 GMT

случайно наткнулась здесь: http://www.photosight.ru/photo.php?photoid=1340807&ref=section&refid=999

что до настроения, то вместо бодрости, наглости и тупости у нас сухость и ясность

сменю пластинку - подумаю о Другом

Thu, 20 Dec 2007 01:27:43 GMT

интересно:
почему, когда я вижу в жж рекламный баннер, сообщающий, что 23 декабря в 20:30 в театре Практика пройдет "ЕДИНСТВЕННАЯ встреча с Владимиром Сорокиным", мне он нравится* еще чуточку меньше?
это реакция на слово "единственная", заглавными буквами написанное? или что-то другое.

_____________
* мне, кстати, Сорокин вообще не нравится, хотя талантлив, сочен, смачен, но не нравится. он у меня ассоциируется с "позой", а я бы у него, наверное, ассоциировалась с "нормой"

тема Родины

Tue, 18 Dec 2007 01:28:26 GMT

в Беларуси с 17 декабря отменили льготы (и пенсионерам, и ветеранам труда, и инвалидам, и много еще кому). по этому поводу budimir написал очень хороший и емкий текст . кстати, по-моему, budimir на сегодня являет редкий пример удивительной вменяемости как в смысле осознанной позиции относительно происходящего в стране, так и в смысле способности эту позицию адекватно выражать.

мне вся эта история со льготами кажется мерзкой, особенно на фоне взлета цен, которые, кажется, на достигнутом останавливаться не собираются. а реакция многих - еще гаже, чем само событие (одни только комментарии к тексту чего стоят, не все, конечно, но некоторые).
у моей бабушки пенсия - чуть больше 160 тысяч беларуских рублей (167, кажется, - т.е. меньше 80 долларов). просто после распада Союза, когда Азербайджан, где служил дедушка, превратился в другое государство, были утеряны документы о 12 годах стажа. вот и получайте ваш "прожиточный минимум". по особым праздникам пенсию повышают, этак на 1,5-2 тысячи (меньше 1 доллара). ну, не подачка ли? унизительно. конечно, зачем при таком-то доходе льготы? помереть уже давно пора было:(
или моя прабабушка, ветеран труда. слепая, теряющая слух, недавно микроинсульт случился. так, как за ее голосом на выборах на дом приходить - пожалуйста! еще и мешок конфет притащат. а как льготы, так нет уж, позвольте, зачем вам?! мне перед ней стыдно. она в это государство и его правителя до последнего вздоха верить будет, а оно ее ногой, да под зад.
или мама моя, которая многодетной никогда не считалась и считаться не будет. потому что трое детей - это, конечно, многодетная семья, но если старшему ребенку есть 18, то он уже и не ребенок вовсе. зачем тебе образование высшее? что за роскошь? ну-ка вали работать! вот ведь "угораздило" младшего брата родиться через месяц после моего 18-летия.

нет из признаков не только чистота останется - еще наша беларуская толерантность, от которой тошнит. нам что ни скорми, мы все схаваем:(
по этому поводу вспомнилось (не связанное никак со льготами) недавнее происшествие.
мы встретились с Кс. сидели поздно вечером в сквере возле ж/д вокзала, пили вино, разговаривали (месяц целый не виделись ведь). вдруг к нам парень подошел, плачущий и то ли не очень трезвый, то ли горем каким убитый, не знаю. остановился напротив нас, стал рассказывать про оловяный вкус на губах. он, мол, каждый раз, как в Минске бывает, приходит в этот сквер и целуется со статуей девушки, в нем обитающей. через одно-два предложения просил у нас прощения, но, как это водится у беларусов (да, наверное, вообще у людей), вовсе не за то, за что, действительно, стоило извиняться. просил сигарету, потом нашего общества. мы с Кс. его вежливо, но упрямо отваживали. он ушел. завис возле следующей скамейки, где сидела компания девушек и ребят, видимо, сильно выпимших. вдруг один из парней усадил тяжелой рукой нашего недавнего знакомца на скамейку, а затем неожиданно двинул ему ногой прямо в челюсть. знакомец, видимо, себя защищать не собирался: только держался за челюсть и плакал. я подошла к компании, взяла его за руку и молча отвела к нашей скамейке. дальше были какие-то бескровные, но мерзейшие, разборки: подлетели два пьяных парня, стали угрожать, мол, один из мвд, второй морды всем поразбивает, если мы с Кс. этого странного плачущего юношу из сквера не уберем. я махала руками, разоралась, к своему стыду, весьма по-бабски. в результате пьяная компания оставила нас в покое.
было отвратительно. меня трясло от какой-то бессильной злобы. но не менее отвратительны были непрекращающиеся извинения странного побитого юноши. он вспоминал Га-Ноцри, что-то говорил про добрых людей: мол, что и те добрые, и мы с Кс. добрые, и ради таких, как мы, он только и готов на свете жить. во всем его мягком, чуть ли не тестообразном облике, во всей этой сентиментальной лабуде, которую он нес, в его говоре, в его уверенности, что мы почти уже близко знакомы (по принципу: ты спас мне жизнь, я теперь буду рядом с тобой, делай со мной, что хочешь), чувствовалось что-то исконно беларуское, топкое, с гнилостным душком. грустно. и на следующее утро, мне хотелось думать, что такого не бывает, что события прошлого вечера мне приснились...

нет, не верю я в доброту человеческой природы. и Га-Ноцри мне никогда не нравился. и я вам не добрый человек! мне Пилат в ММ ближе был, живее и больнее...

ну вот, начала об одном писать, а вон куда завернула. за сим, пожалуй, и точка

создание ситуаций: новые дома

Fri, 07 Dec 2007 18:32:32 GMT

Иван Щеглов, вдохновившийся живописью Кирико ("О новом урбанизме. Свод правил"):

"Из города больше не вырваться. Вы больше никогда не увидите загородный дом. Его просто не существует.
Его надо построить.
Архитектурный комплекс (дом) станет модифицируемым. Его аспекты будут полностью или частично меняться в соответствии с пожеланиями тех, кто в нем живет.
Каждый будет жить в своем собственном, так сказать, «храме». В нем будут комнаты, располагающие к отдыху, ко сну, дома, в которых невозможно будет не любить. Другие будут представлять собой неодолимо притягательное место для тех, кто жаждет странствий. Подобный проект можно было бы сравнить с японскими или китайскими садами с иллюзорной перспективой (взгляд видит то, чего нет), с той лишь разницей, что сады созданы не для того, чтобы в них постоянно жили; или же с нелепыми лабиринтами в «Jardin des Plantes», на входе в которые написано (высшее проявление абсурда, Ариадна отдыхает): «Играть в лабиринте запрещено!»".

настроение

Fri, 07 Dec 2007 16:29:43 GMT

Giorgio De Chirico

белый кролик берет след

Thu, 06 Dec 2007 15:38:35 GMT

о сегодняшней ночи: сперва у меня не было сознания, но было тело. после тело добавилось к сознанию, но отчаянно не поспевало за ним. в конце концов, тело по пути потерялось, оставив сознание парить в одиночестве, столь плодотворном для бессонной мысли.

на меня не действует заварной кофе. за долгое время употребления даже выработалась такая "примета": если часа в три-четыре ночи я завариваю себе крепкий кофе, а затем выпиваю его без остатка, закуривая сигаретой, это значит, что минут через 15 я уже усну. все, чего можно (в моем случае) добиться большими кофейными дозами - учащенное сердцебиение, дрожащие руки и абсолютно засыпающее сознание, безжалостно покидающее тело и вскоре предоставляющее его сну. пить растворимый кофе я не могу - скручивает желудок.
раньше не спать помогал зеленый чай. именно так два года назад я писала диплом: не спала по двое суток, почти ничего не ела, много курила и тазиками заливала в себя зеленый чай. именно тогда я первый раз отказалась от мяса, чтобы не чувствовать в организме органическую тяжесть, мешающую думать и писать. чтобы настроить себя на работу, мне требовалось прежде ввести себя в состояние суровой абстиненции, которое как бы освобождало сознание от тела. особенно странно в таком состоянии было выводить себя на краткие прогулки по ночному Питеру: было тяжело идти и мне все казалось, что мои ноги каких-то там два-три сантиметра не достают до земли - этакий воздушный шарик, полый внутри, невесомый, готовый - едва упустишь - тут же ринуться в небо... неудобство зеленого чая заключалось в том, что одним им невозможно было побороть желание спать - нужны были еще трава и чувство голода, даже не смотря на которые несколько раз в течение ночи приходилось бороться с собой, чуть ли не насильно раздирая слипающиеся веки и отталкивая наваливающееся на меня всей своей тяжестью мягкое сонное тело.
потом я открыла для себя мате. оказывается, если заваривать его по науке, как полагается (когда от горечи аж передергивает), то без предварительной подготовки (без специального вхождения в состояние абстиненции) можно довольно эффективно работать, пребывая в ясном сознании и без малейшего желания поспать. преимущество состоит в том, что мате не вызывает неприятных физических побочных явлений (как то: учащенное сердцебиение, дрожь в членах, боли в желудке и расстройство желудочно-кишечного тракта) и вообще как-то отстраняет от сознания тело. освободившееся же сознание пребывает в удивительной ясности и являет чудеса мысли... единственное, что поначалу, когда ощущение тела еще присутствует, сознание разгоняется настолько, что тело за ним не поспевает. это доставляет некоторые неудобства и настораживает, но после и это проходит:)

Marcel Steger:

игры ветра: гул времени

Thu, 29 Nov 2007 23:11:30 GMT

"В картинках Кирико незаполненное пространство создает ощущение заполненного времени".
Иван Щеглов

"Песнь любви", 1914

"Ностальгия по бесконечности"

"Меланхолия и мистерия улицы", 1914

там ближе даль и ниже глубь (ц)

Wed, 10 Oct 2007 17:16:25 GMT

5 вопросов от Pet

1. За что ты любишь города?
Я прирожденный фланер. Мне нравится смотреть, растворяясь в собственном взгляде, и в то же время оставаться невидимой для того, на что смотрю. В этом есть, наверное, что-то вуайеристское...

2. Почему гнев (и что такое бергмановский гнев?)?
Гнев Бергмана - великая движущая сила. Он сам об этом говорил в книге "Бергман о Бергмане". Если судить по фильмам, то его гнев - это вызов, упрек, брошенный Богу. Если чуть дальше, то даже не Богу, а тому, что еще сокрыто за Ним. Если еще дальше, то это "нечто сокрытое" я бы назвала Жизнью (ничем не сдерживаемый витальный поток, неоформленная безличная стихия). Гнев - это ответ на жестокость Жизни (жестокость в смысле Арто), на принуждение к жизни, на невозможность избежать ее и, следовательно, решающего выбора.

3. Какая видимость первая? последняя? что между ними?
Я не знаю иной видимости, кроме последней. Это пыль. Пыль, как единственный свидетель Жизни. Состояние, когда вещи и люди сливаются, становясь неразличимыми, и проступает что-то более важное. Это есть, например, у Бродского, среди его застывших вещей и остановившегося, ставшего пространственным времени. Вообще же фраза "последняя видимость" - это название поэмы Волохонского: http://www.mitin.com/people/volohon/poems.shtml

4. Ты куришь? Какие сигареты? Ты любишь чай или кофе?
Курю, а потому, наверное, следовало бы, как в фильме "Кофе и сигареты", любить кофе, но мне нравится и то, и другое:) Курю то, что lights, а любимыми остаются Dunhill (в широких пачках с двумя отделениями, по 10 сигарет)

5. Когда ты понимаешь, что любишь кого-то?
Когда не могу без этого кого-то дышать. Причем, если вдыхать еще кое-как получается, то выдыхать - уже нет.

Геометрия осени

Wed, 12 Sep 2007 22:16:46 GMT

Неустаревающая тема погоды сменилась бессмертным "вид из моего окна". За окном чернеет параллелепипед осеннего неба, вьются песчаные дюны, меж которых грохочет пустой последний трамвай. Там выворочены с корнем деревья и вспорото брюхо улицы из моего детства. За время моего здесь отсутствия город принял правильные геометрические формы - резкость очертаний перпендикуляров вздыбившихся тротуаров и свежеокрашенных домов.
Раньше я улавливала предстоящую смену поры года по едва ощутимому запаху. Осень - это острая свежесть, от которой по загривку бежит холодок. Теперь я вижу, как с приходом осени изменяется пространство и острота воздуха из качества вкуса превращается в видимое качество пространства или неба. Тугая мутная вата низкого летнего неба вытягивается в острую перпендикулярную стрелу: стрелы множатся и небо разворачивается объемными геометрическими фигурами с острыми углами. Я вижу, как истончается и вытягивается воздух, становясь одновременно и прозрачнее, и дальше... Осенью я мечтаю о недосягаемом во всей своей полноте небе, а теперь еще и скорблю о вывороченом наизнанку нутре Минска.

такая большая сия...

Thu, 09 Aug 2007 21:40:39 GMT

пока четыре дикаря боролись в бухте Мертвого тюленя с балтийскими стихиями за право быть, на другой стороне моря, на острове Фаро, Ингмар Бергман покинул свое человеческое в/бремя. буква "б", число "9"... совершенство нераскрытого мастерства. никаких эпитафий, никаких запоздалых признаний в любви. только строчка из ОМ: жизняночка и умиранка, такая большая - сия!

диалоги о городе или Минск скучает по тебе

Tue, 12 Jun 2007 00:28:28 GMT

здесь нужно снимать кино, потому что кино означает, что "все возможно".
Минск - это пространство бесчисленного количества возможностей. здесь ценно не то, что видимо, а то, что темно и встречается наощупь - то самое закулисье, где на голову сыпется реквизит 60-70х: девочка атлетического телосложения, выезжающая на самокате из тракторозаводского двора, заасфальтированный фонтан с медведями на постаменте и с бочкой меда, школьная стена с гипсовыми циркулями, глобусами и треугольниками, скульптурные мыши с культями вместо рук и ног, Леопольд на коротких ногах. за тем домом, что напротив, должно быть, море... здесь на главном проспекте из здания госбезопасности выползает гадюка, чтобы встать на дыбы. здесь может быть всё. только вот, самого этого города нет.
Акудович так и написал: Минск невозможно любить, просто потому что его нет.
Минск не только не означает большего, столь необходимого для рождения любви, но вообще не существует. здесь остаешься наедине с самим собой, с одиночеством неизбежности себя. здесь все время спрашиваешь: зачем я?
а город уже готовит ответ: мол, ты нужен мне, чтобы придумать, создать меня. я нужен Минску как разрыв, как эффект настоящего. я могу (должен?) разорвать "тянущуюся без начала и конца нить акта-существования". я могу (должен?) обернуться существующим.
закулисье Минска как безличное "поле сил" акта-существования. бытие. бытие. бытие... и больше ничего нет.
чтобы дать этому городу родиться, нужно научиться любить себя. чтобы возненавидеть его, достаточно понять, что он отбирает свободу выбора, подменяя, ограничивая ее свободой начала.
Минск скучает по мне. слишком томно.
в этом городе слишком много женственного.
порнофильм

носы и клювы

Mon, 11 Jun 2007 22:55:20 GMT

что ж, господа психоаналитики! где-то рядом и около - правда, с разбежкой в два года - мне снятся странные носы (о владельцах этих носов уж и говорить не приходится). что вы на это предъявите?

досидела вчера почти до шести утра. после - четыре часа сна, где огромные шкафы с расфасованными по полкам китайцами и корейцами в рабочих робах синего цвета. среди них - и я, тоже в робе. но вот, была ли я китайкой или корейкой, не уверенна. самое поразительное - бессмысленность совершаемых во сне действий. вместе с рабочими мы перетаскивали по кругу неподъемные картонные коробки. но, ежели посмотреть со стороны, то ни коробки, ни рабочие, в действительности, не двигались. потом по правую руку появилась деревянная дверь, из которой на нас ринулась женщина - судя по отличительным знакам на робе и белому цвету оной, надзирательница - с длинным, загнутым, острым клювом и когтистыми, напоминающими куриные, лапами. надзирательница без предупреждения накинулась на меня. со спины. обхватила руками-лапами за шею и начала клевать, то в голову, то в горло. летели чьи-то перья, кровь забрызгала ее белоснежный халат-робу. я проснулась.

сегодня у меня весь день болела шея. вероятно, спала в неудобной позе - отлежала. да к тому же, вчера на солнце пережарилась. так что, не ходите в пекло на озеро купаться.